В середине двадцатых чисел декабря перед уроком приоткрывалась дверь, и пионервожатая Люся просила учительницу: «Елена Васильевна, я заберу маленькую Иру украшать елку». Маленькой Ирой называли меня – из-за миниатюрных форм и по той причине, что в классе учились две большие Иры. Я замирала, слушая это перешептывание, внутренне напрягалась, готовая в секунду сорваться с места и помчаться в актовый зал, куда грузчики, надрываясь, только что внесли елку малахитового цвета.
Может быть, сейчас все мне только кажется, но ни на елке в Кремле, ни украшая деревце перед Новым годом здесь, в Симферополе, я не вдыхала такого восхитительного аромата. Запах хвои смешивался с запахом резиновых волейбольных мячей, гимнастических матов, пирожков, подходивших в печи школьной кухни, и сулил, захватывал, тревожил, предвещал таинство сродни божественному.
Из школьного флигелька раскрасневшиеся от мороза технички вносили корзины с елочными игрушками и ставили вдоль стен. Я видела расплывшийся в улыбке рот клоуна, бочок стеклянной землянички, спираль фиолетовой сосульки и радовалась, словно встрече с добрыми знакомыми. Люся металась между корзинами и, как заправский главнокомандующий, давала короткие и четкие указания:
– Сначала отбираем самые крупные шары! Наверх только крупные шары!
А дворник дядя Коля тем временем с шумом и грохотом втаскивал две самодельные высокие стремянки и шесты со специальным крючочком на конце. Он деловито раскладывал стремянку, опробовал несколько ступенек, проверяя, выдержат ли они его вес. Дощечки поскрипывали, но надежно держали богатыря, пока он устраивал на макушке главный атрибут – большую красную пятиконечную звезду. Мы же, мелкие пятиклашки, осторожно сортировали шары. В одну кучку – размером с мячик, в другую – поменьше, в третью – еще меньше. Порой разбивали. Стекло разлеталось с печальным «охом», глаза виновника округлялись в испуге, следующий шар он нес, как колыбель цесаревича. А дядя Коля добродушно посмеивался в усы: «На счастье». Потом к крючочку шеста цеплялся шарик на нитке и подавался взобравшимся по стремянкам под самый потолок дворнику и техничке тете Наташе.
Дальше наступала очередь «среднего звена» – волшебников в мантиях, усеянных звездами, таращащихся в пустоту филинов на железной прищепке, львов с серебряными гривами, приторных зайчиков, разнокалиберных шишек, сосулек, домиков, виноградных гроздьев...
Больше всего я любила рассматривать корзины с «пополнением» – только что купленными игрушками взамен разбитых или утративших праздничный вид. Определить мы их старались в нижней части елки, чтобы все могли рассмотреть новичков.
– Пе-ре-рыв! – громко хлопала в ладоши Люся. Открывала пакет из серой оберточной бумаги и вытаскивала оттуда оранжевое чудо – грузинские мандарины. Не могу сказать, что для меня они были дивом. Хотя и жила я в бедном Курске, но в небедной семье. Мама часто ездила на симпозиумы и в Москву, и за границу, и баловала нас с сестрой деликатесами. Тем не менее ничего вкуснее того крошечного Люсиного мандаринчика я в жизни не ела. Здесь был ритуал. Из-под легко отделяющейся кожуры появлялся светящийся слегка приплюснутый шарик, распадающийся на дольки. Они таяли во рту, наполняли пространство морозной свежестью. До сих пор не могу разгадать такой северный феномен абсолютно южного плода.
После недолгой паузы начиналась самая сложная процедура. Тоненькими своими пальчиками я распутывала километры бус, реставрировала разорвавшиеся участки. Буквально на глазах елка «тяжелела» под густой серебряной ношей, приобретала вид властной лесной боярыни. Дядя Коля вновь забирался под потолок и сбрасывал от макушки кольца цветного серпантина. Почему-то теперь такой купить невозможно. Китайский слишком узкий, бледный и хлипкий, не пружинит, не вьется. Впрочем, может быть, и это мне только кажется?
Из вестибюля доносились отголоски веселой возни, радостных возгласов: «Подарки привезли!». Мы мчались в столовую, там выгружали ящики с конфетами, вафлями, печеньем, шоколадом и два деревянных – с теми самыми грузинскими мандаринами. Завхоз Степан Захарович клал на стол «раскладку» – сколько чего должно было попасть в один пакет. Поварихи высыпали содержимое ящиков, старательно пересчитывали конфеты, чтобы не ошибиться и, не дай Бог, не обидеть кого-то «недовложением». Мы зачарованно смотрели, как наполняются пакеты, и чувствовали себя причастными к величайшей тайне – никто из одноклассников не знал, сколько в подарок вложили вкусных «Мишек косолапых» и «А ну-ка, отними!», сколько не очень вкусных «Весны» и «Ласточки», а мы знали! Следующим утром ходили, задрав нос, а одноклассники просительно заглядывали в глаза и канючили: «Ну ска-а-ажите, все конфеты шокола-а-адные?». Ответом были наши загадочные улыбки и перемигивания.
Увлеченные работой, мы не замечали, как заканчивался короткий зимний день, как старшеклассники, возившиеся рядом с нами, успевали оклеить золотыми звездами, снежинками и флажками стены, как актовый зал, в котором мы проводили пионерские сборы, встречи с интересными людьми, общешкольные родительские собрания, становился сказочно красивым и парадным. Обессилевшие, взмокшие, счастливые, мы смотрели сияющими глазами, как тетя Наташа наносит последний «штрих» – укутывает крестовину белым ватным облаком и ставит метрового Деда Мороза и хрупкую Снегурочку.
Из зала выносили пустые корзины, за час школьные «стражи чистоты» выдраивали пол до зеркального блеска. Выключался свет, на елке зажигались огни. Я проскальзывала в зал, пока уборщицы мыли в подсобке ведра, наслаждалась тишиной, переливающейся огнями главной виновницей торжества, ожиданием чего-то очень хорошего: когда маме не нужно будет спешить в клинику к больным, она будет печь пирог на кухне, позовет нас с сестрой «разбирать мясо на холодец», будет наводить лоск в квартире, шикать, если кто-то из нас нечаянно оставит на трюмо в прихожей соскользнувший змеей шарф, и все это навек в моем сознании сплетется в понятие «тихие семейные радости» – самую драгоценную вещь на этой земле.
Я медленно натяну шубку, одиноко висящую в школьном гардеробе, и не спеша пойду по знакомой улице. Снег песцовым мехом уляжется на моем воротнике. Город будет стучать колесами трамваев, прорезать пространство гудками автомобилей, люди навалятся на магазины, парикмахерские, елочные базары. А я подумаю, как бы подольше удержать, не расплескать восхитительные чувства, которые можно испытать только раз в году?
Ирина ИВАНЧЕНКО.