Смотрю на небольшой автопортрет: тонкое нервное лицо, небрежно упавшая на переносицу прядь темных волос и проницательный взгляд исподлобья. Левый глаз скрыт тенью, а правый прожигает, словно лазерный луч. Через несколько лет талантливому дебютанту, обещавшему вырасти в большого мастера, стоять перед строем чекистов в Севастополе, и они старательно заклацают затворами, чтобы как можно гуще изрешетить молодое тело, оборвать протянутую к художнику из Космоса божественную нить. Я стараюсь представить, как он смотрел на выстроившихся в линию палачей. А может быть, его взгляд был устремлен в небо, и он думал, что через несколько мгновений отправится туда, домой, к вечному своему приюту?
Оставшийся вечно юным 120-летний юбиляр принадлежал к славному роду Казасов. Его дядя, Илья Ильич, окончил исторический факультет Московского университета, слушал лекции Грановского, знал 12 иностранных языков, был выдающимся педагогом, просветителем, поэтом. Двоюродный брат Борис стал отличным врачом. Бедных лечил бесплатно. Несмотря на завидное здоровье, умер рано, в 61 год, спасал больного тифом пациента, заразился и сгорел в считанные дни.
Михаил Казас жил среди новеньких книг в кожаных переплетах, умных разговоров. Монархический строй дряхлел. По России прокатилась волна террористических акций, бунтов, протестов. Все явственнее чувствовалось дыхание большевистской революции. В семье Казасов не могли не говорить об этом. С другой стороны, у юноши обнаружился недюжинный талант живописца. В искусстве тогда правил бал поздний модерн. В энциклопедии я прочла, что этот период отличался «декадансом, упадком, духовным разложением, утратой нравственных критериев, безвольным смирением и растерянностью образованной части общества – особенно артистической среды – перед лицом социальных невзгод, назревавших катастроф и усиливавшихся противоречий». Правда, «некоторые его мастера воплощали в своем творчестве не только чувство усталости или погружались в эстетское любование формальным приемом, но и надежду, жажду обновления, веру в будущее». Наверное, Михаил относился к этому более активному и оптимистичному лагерю. Молодость, амбиции, желания как-то мало соотносятся с усталостью и разочарованием.
Председатель Ассоциации крымских караимов «Крымкарайлар» Владимир Ормели рассказал, что первым наставником М. Казаса был архитектор и художник Херсонесского музея Николай Янышев, выпускник Петербургской академии художеств. У Николая Михайловича хранилось много книг по искусству, истории Древнего Востока и античного мира, собрания сочинений всех русских классиков. Он сам переплетал тома. Естественно, юный Казас подолгу засиживался в библиотеке наставника, возможно, именно здесь возникло жгучее желание иллюстрировать Пушкина и Лермонтова.
Учитель подключил столичные связи, хлопотал, чтобы одаренный ученик смог продолжить образование за границей и добился-таки направления в Мюнхенскую академию художеств (Бавария).
– Вот такая казуистика, – с сожалением говорит Владимир Ормели. – 23 февраля 1918 года считается официальной датой создания Красной Армии, и в этот же день чекисты расстреляли Михаила Казаса. Я не большой знаток живописи, не всегда понимаю язык, на котором молодой художник говорил с современниками. Но чувствую, что он обладал тонким чеховским юмором, подмечал какие-то черты человека как сатирик: посмотрите на картину «Новое платье короля» или гротескный портрет градоначальника. Мне больше всего нравится работа «Бегущий Насреддин». Кстати, караимы так называли и называют Михаила Казаса. Наверное, имеется в виду не только конкретная его картина, но и то, что он торопился жить, словно предчувствуя скорую гибель. Период с 1909-го по 1914 год был очень плодотворным. Если до наших дней сохранились более трехсот произведений, можете представить, сколько их было на самом деле.
К искреннему огорчению, ничего не удалось разузнать о мюнхенском периоде Михаила Казаса – с кем общался, дружил? Но языком живописи с нами говорит человек, прекрасно вписывающийся в компанию Борисова-Мусатова (имевшего персональные выставки в Мюнхене как раз во время учебы там Казаса), Сомова, Кандинского, Врубеля, которого, кстати, он боготворил.
В роду Казасов было много долгожителей. Возможно, если бы Михаила пощадил революционный молох, сегодня самые известные музеи мира считали за честь включить в состав экспозиции его картины. Но судьба сложилась так, как сложилась.
Директор Художественного музея Ларина Кудряшова не жалела слов благодарности по адресу сестры Казаса Александры Моисеевны, которая сохранила работы брата и в 1965 году около двухсот единиц передала в дар музею.
Переходя от экспоната к экспонату, я услышала, как кто-то из искусствоведов убеждал публику, что Казаса смело можно назвать универсалом. Не существовало жанра, «не подчинившегося» бегущему Насреддину. Он мог стать гениальным театральным художником, замечательно рисовал афиши. В его шаржах столько лукавства, юмора и таланта, что, право, невозможно обидеться даже на подмеченные мастером недостатки. Посетители выставки подолгу задерживались у «Портрета отца». Кто-то точно заметил, что, глядя на него, мы словно слышим неспешный разговор отца и сына.
А я периодически возвращалась к автопортрету. Если бы дано было угадать, предвидеть, может быть, остаться в Мюнхене, пережить суровые времена, не случилось бы страшного 23 февраля 1918 года, оглушительного залпа и сильного толчка в грудь, оборвавшего земной путь гения. Увы, от судьбы бегущий Насреддин не убежал…
Ирина ИВАНЧЕНКО.