Наверное, уже прошло года три, как Украина стала свободной, независимой, сменив просторный общий вольер на персональную клетку со всеми присущими новому статусу атрибутами: границей, таможней и проч., и теперь озабоченно оформляла свою независимость. Уже СМИ предупреждали о грядущих прелестях – о пошлине при пересечении границы, а со временем даже о визовом режиме, и граждане, с воодушевлением голосовавшие за самостийность, теперь, вытянув шеи, с любопытством и смущением, как нашкодившие подростки, наблюдали всю эту суету.
До разделения я с семьей жил несколько лет по ту сторону пролива, в Краснодарском крае, в небольшом поселке, километрах в сорока от Керчи, и в то время для многих молодых сельчан она была притягательна, как ближайший большой промышленный город, маня прелестями цивилизации. Многие успели переселиться, оставив родителей в селе, которых можно было в любое время навестить. Я чуть ли не каждое воскресенье ездил в Керчь за продуктами. В сельской местности уже были затруднения со снабжением, и в выходные утром битком набитые автобусы направлялись в сторону пролива, чтобы после обеда нагруженных сумками людей развезти по родным местам. И теперь странным, бутафорским казались таможни, погранзаставы с проверкой сумок, паспортов. Что изменилось? Что пытается разглядеть в паспорте пожилой женщины пограничник, что ищет в сумке старика бдительный таможенник? В силу каких причин сотни и тысячи переправлявшихся раньше через пролив людей стали угрозой для страны? Если не изменяет память, в советское время через пролив ходили железнодорожные, автомобильные паромы, а еще катер, и вся эта флотилия, кроме транспорта, переправляла толпы пассажиров.
В тот день было в зале всего четверо, да две легковые машины снаружи стояли у ворот. Был ноябрь, дул резкий ветер, бросая с размаху с серого неба мокрые хлопья снега. Зал не отапливался, дверь была постоянно приоткрыта. Я сидел с утра и изрядно продрог, с тревогой думал, что в такую погоду рейс могут вообще отменить. Надежду вселяла женщина, сидевшая напротив меня. Лет под сорок, видно, сельская и не раз уже пересекавшая пролив. Она была одета по погоде, чувствовала себя комфортно. Когда наступило время обедать, пододвинула сумку, расстелила на диване газету, выложила вареную курицу и хлеб. В поле моего зрения были еще две двери: входная в помещение таможни, откуда время от времени кто-нибудь выходил, а затем возвращался. Это несколько разнообразило мое затянувшееся пребывание. Развлекало, наводило на мысли, соответствующие настроению. Я увидел, как в приоткрытую входную дверь просунулась серая остроносая голова, собака повела носом и безошибочно направилась к женщине. Она уселась напротив обедающей и умильно уставилась на нее. Женщина оценила обстоятельство, снимавшее с нее заботу, куда девать объедки, и бросила собаке косточки. Та моментально, с хрустом, расправилась с ними, и вдруг побежала к двери, немало удивив нас. Обед – в самом разгаре, на газете лежала почти целая курица, и убегать от такой роскоши было в высшей степени неразумно, даже для животного. Собачка юркнула за дверь, послышалось тявканье. Затем она поспешно вернулась и заняла свое место. Спустя пару минут через приоткрытую дверь проскользнули еще две собачонки и уселись рядом. «Ну уж нет, – смущенно сказала вполголоса женщина, – всех вас я не накормлю», – и принялась поспешно убирать снедь в сумку.
А несколькими днями позже пришлось наблюдать еще одну сценку, теперь уже на железнодорожном вокзале. Поезд отходил в полночь, в зале ожидания места были заняты, и я медленно бродил в надежде, вдруг кто-нибудь освободит место. Мое внимание привлекла собака. Раньше, когда хлеб стоил меньше тридцати копеек за буханку, а на помойках было в достатке объедков, эти животные как-то не привлекали к себе внимания. Бездомные собаки поодиночке и группами попадались везде, но жили как-то обособленно, в своем параллельном мире. Куда они подевались? На весь вокзал была одна собака. Каким чудом уцелела? Похожая на немецкую овчарку, но необычной для этой породы масти – белая, с желтизной, цвета топленого молока. Несколько человек ужинали, положив чемодан на колени: хлеб, сало, колбаса, яйца. Люди ели, разговаривали, собака сидела неподвижно, как изваяние. Какими же нужно было обладать терпением, выдержкой, когда в полуметре столько вкусных вещей, и не попытаться схватить! Она ждала, когда, наконец, ее заметят и уделят хоть кусочек.
Эти две картинки из собачьей жизни произвели на меня такое впечатление, что я несколько дней рассказывал всем, кто соглашался меня слушать. Третью же историю я услышал в поезде от попутчицы, которая поведала ее мне, может быть, в отместку.
…Она стояла на остановке, на улице, по которой ходили автобусы в сторону завода «Залив». В советское время завод этот был союзного значения, более двух тысяч работающих. В то время в час пик невозможно было втиснуться в автобус на промежуточных остановках, теперь же завод «лежал в параличе», автобусы ходили редко, полупустые. Женщина стояла на остановке одна, и в поле ее праздного внимания была собака. Не из простых, крупная, пятнистая. Одно время было престижно держать таких собак в квартире и выходить на прогулку, поэтому было трудно предположить, что собака бездомная. Скорее всего, хозяин отлучился, и преданное животное терпеливо ждет его на остановке, встречая каждый автобус. Моросил дождь, но пес сидел на месте, встречая и провожая взглядом редких прохожих. Но вот на тротуаре показалась молодая женщина с мальчиком лет четырех-пяти, когда они поравнялись, она нерешительно встала и медленно поплелась следом. Почему выбрала именно их? Может, потому, что ребенок посмотрел на нее? Мальчик продолжал оглядываться, мать тянула его за руку и строго говорила: «Пошли, пошли быстрее, видишь, дождик моросит, вымокнем, и папа скоро придет с работы, а нас не будет». Женщина была модно одета, видно, муж относился к тому небольшому проценту предприимчивых граждан, которые быстро сориентировались в новой обстановке и нашли свое, достаточно злачное место в новой жизни. «Мама, давай возьмем собаку себе», – жалобно предложил мальчик. «Нельзя, собачка чужая». – «Нет, она не чужая», – возразил мальчик, упершись и заставив мать остановиться. Пес приблизился и сел. Женщина посмотрела оценивающе. Может быть, у ее знакомых тоже была собака такой породы. «Пошли, пошли», – сказала она менее решительно и попыталась сдвинуть малыша с места. – Собака большая и злая, она укусит тебя». Мальчик, почувствовав неуверенность в голосе матери, выдернул ручонку. «Она не злая, она добрая! Мамочка, ну давай возьмем собачку к нам жить. Смотри, она плачет», – и захныкал, готовый разреветься во весь голос. Женщина неуверенно, может, сама еще не зная, как поступить, достала из сумки батон и, отломив кусок, бросила собаке. Та на лету поймала хлеб, почти не жуя, проглотила, но когда женщина с мальчиком снова пошли, она уверенно, как своя, последовала за ними.
Игорь Поливанов.